…Тут, конечно говоря, пришлось немножко косметический ремонт сделать… Ну вот душевую поставили, одно-другое… могу вот там показать… тут конечно потолки низковаты… А так конечно тут подделала, там подделала, жить можно… Жить можно… всё нормально. — рассказывает мне хозяйка деревянного дома, у которого мы познакомились минуты три назад.

Я как всегда фотографировал, женщина (лет семидесяти наверное) удивлённо вышла спросить в чём дело, и восприняла моё объяснение насчёт наличников с большим недоверием. Однако в этот момент (вот совпадение!) мимо шла пара её знакомых: они только-только вернулись из Сочи и видели там большую выставку фотографий наличников. Мою, как выяснилось, выставку, что в парке «Моя Россия». Естественно после этого рассказа вопрос о недоверии уже не стоял, а я был приглашен в гости, поскольку «Я там на плите сковороду же оставила!»

…Небольшая совсем прихожая, в которой («Не разувайся, не разувайся, мы тут сами иногда в обуви ходим!») я снимаю ботинки и в награду получаю два больших серых суровых тапка, явно недовольных тем, что их потревожили. Мы проходим в гостиную с глянцевым потолком, натянутым на высоте наверное едва ли сильно выше двух метров.

— Вот… — представляет своё жилище хозяйка. Две комнаты ещё, и тут комната, нам хватает с мужем… — (Муж, — я замечаю его в дверной проём, — сидит в другой комнате и на протяжени всего нашего разговора увлечённо наблюдает за чем-то в тихонько работающий там второй телевизор). — Дети приезжают к нам, есть где разместиться. И всё, я считаю, что всё нормально… Квартиру я не хочу! Это родительский дом, мы только всё подделали и свет переделали…

На какое-то время она отвлекается у плиты: что-то, оставленное на сковороде, по видимому всё же успело подгореть. Хозяйка однако, говорит совсем не об этом:
— Наши сегодня кстати, хорошо пробежали… не следишь? — и кивает на телевизор, который в этот момент говорит голосом Бориса Корчевникова: «Это история страшной трагедии, которую вы пережили вместе…»

Но только я собираюсь ответить, что за рулём я даже если б очень захотел, всяко не смог бы посмотреть биатлон, как в комнату не спеша, по хозяйски вальяжно, входит большой рыжий кот. Он останавливается у моих ног, принюхивается, а я, забывая о чём шла речь, присаживаюсь на корточки и протягиваю руки. Кот недоверчиво их обнюхивает и, смешно отдёрнув морду, чихает.

— Это наш Вася-котяра… — представляет его хозяйка.
Тот повторно приближается к моим рукам и снова недовольно чихает.

— Точно! — говорю ему, — ты прав, Василий, надо руки пойти помыть!
— Руки вот здесь — кивает хозяйка на кухонную раковину, над которой закреплена полочка с хозяйственным мылом.
— Васюха, наш Васюха! Тот ещё приблудился, — рассказывает она, хлопоча о чём-то у плиты. — Пришёл в том году ко мне сюда. Не знаю, сколько ему, полгода или сколько ему было… В августе месяце. И вот ходил-ходил… Я говорю: «Иди к своим хозяевам!» Я его не пустила. А утром-то дверь открываю летом, и он прибежал, как он сроду здесь жил! И всё! Так уж и не выгнала. И выгнать не могу. Ест конечно только сухой корм, рыбу не ест. Тот ещё тютюжник. И выгнать не могу.
— Тютюжник? — смеясь переспрашиваю я, наглаживая кота до характерного глухого фырчания.
— Ну а чего? Только сухой корм и просит. Тютюжник и есть! — совершенно непонятно и от этого как-то очень мило поясняет она. И тут же добавляет: — Так, Иван, руки можешь тут мыть, сейчас щи будут готовы. Сейчас я это… блинчиков попеку, сегодня как-никак масленица и грех мне не угостить! Прощённое воскресенье, так ведь?
— Ой, да вы что, я ж на минутку! — удивлённо пытаюсь протестовать я. Но она смеясь настаивает:
— Ты же с дороги? Кроме того, знаешь что, мне приятно. Так что давай, сделай милость, помой руки и садись есть, я наливаю!

С таким доводом спорить уже невозможно, поэтому через минуту я конечно сижу за столом укрытым белой клеёнкой в синюю клетку с вишенками вытертыми по углам. Кот трётся по ногам, но на колени не запрыгивает: такого доверия я, видно, ещё не заслужил.

Щи конечно же прекрасны, что и говорить.
Вообще когда из бойкого режима экспедиции, ты внезапно поглощаешься неторопливым, пусть и не своим родным, но домашним уютом, то вдруг чувствуешь с удивлением, что ещё минуту назад ты был словно металлический шарик, резво так катящийся по гладкой поверхности жизни, соприкасаясь с ней в одной лишь точке, а теперь попал во что-то большое, тёплое и мягкое, как плед у камина, обволакивающее тебя жизнью со всех сторон и совсем не намеренное отпускать, будто ты вовсе не энергонезависимый городской боевой робот, а живой и настоящий тёплый ламповый человек вернувшийся наконец домой…

…У ног с удовольствием трётся и урчит кот, телевизор (хозяйка приглушает его, но ни в коем случае не выключает) тихонько бормочет что-то сам себе под нос. Сама же хозяйка, привычно что-то переставляя, то открывая, то закрывая кран, доставая что-то из холодильника и что-то, напротив, возвращая, тоже говорит негромко.

— А у нас должны приезжать землю измерять. Я вижу, что остановился кто-то, но не вижу что именно делают. А мне и некогда… если честно, понимаешь, я вот с внучатами, с внучатами бегаю, я ухожу вот отсюда, в шесть встаю утра и вот уже около семи на остановке. И я вот с утра-то бегаю, на кружки́ их там вожу, в городе туда-сюда, то одного, то второго… Я ж целый день прыгаю, я сюда на полусогнутых ногах прихожу, мне не до чего уже… А эти ребята у нас недавно живут. Года четыре, как они у нас живут.
— Ну четыре года, — откликаюсь я, — не так уж и мало!
— Ну не скажи… Вот те приехали поздней, мы общаемся: они ходят, мы ходим, то есть у нас общение как бы. А с ними… ну здороваемся так всё, но такого общения нет… Ты картошку будешь есть? — вдруг спрашивает она, и пока я не успел проглотить ложку щей и что-нибудь ответить, продолжает свой анонс: — С огурцами! Огурцы вкусные! Картошку я могу разогреть, просто мы отварили, если её обжарить, с огурцом будет хорошо… Или блины?
— Блины! — радостно киваю наконец я.
— Точно? А картошку?
— Блины! — улыбаюсь.
— Ну смотри, — тянет она улыбаясь в ответ. — Как хочешь… Было бы предложено! Было бы предложено… Ты кофе, чай?
— Чай, — соглашаюсь.

И, словно подтверждая правильность выбора напитка, на моих коленях (будто каждый день он со мной такое проделывает) в один прыжок оказывается рыжий Василий. Он переворачивается на спину, раскидывет лапы в стороны полузакрыв глаза, и подставляет мне под руку свой нежный розовый живот…
…

PS На фотографии не тот дом, о посещении которого идёт речь :)