Если б фотографии могли передавать не только цвета, но и запахи, то каждый мартовский (а в этом году и апрельский) снимок из Костромской глубинки обязательно отдавал бы древесным дымом. При этом — что приятно — не в той едкой концентрации, когда летом спасаешься в нём от комаров и, а лишь в той незначительной, рассеянной в морозном воздухе, такой, что, улавливая его, улыбаясь вспоминаешь о бане, о нагретых камнях, о том, что первая партия дров уже наверное прогорела и можно бы добавить...
Вечерние фотографии пахли бы гуще, дневные — тоньше, и к некоторым из них то и дело подмешивалось бы сладковатое неуловимое нечто, рассеянное столь слабо, что кажется будто и нет ничего. Я склонен было думать, что мерещится, и это просто абстрактный запах весны, но ветки вербы, стоящие на подоконнике в гостиной Терема, выдали себя с головой: это она.
Фотографии мокрых деталек резьбы сделались бы тяжёлые от впитанной влаги, и запах бы от них шёл густой, плотный и «плохой», как сказали бы здесь, — так и кажется, что потрогаешь их и рука скользнёт по разбухшему холодному дереву, как по ступеням сырого подвала...
Фотография каждого двора имела бы свои оттенки, позволяющие узнать о хозяевах немного больше: здесь на пол улицы лук жарят, так что ты и представить не можешь, что ж в доме творится; там, явно животину держат: без аромата свежего навоза наверное и не бывает деревенской улицы... сюда подойдёшь и знаешь уже — старики живут: разлита в воздухе эта смесь из старых вещей, мыслей, дыхания, лекарств, надежд...
...или подносишь иную фотокарточку к глазам и носу, а там букет из свежих пелёнок, молока, почему-то сладкой ванили и какого-то неземного счастья, которое перехлёстывает через забор и, смешиваясь с вездесущим дымом, непременно побеждает его...
