…— Так это мой батя делал! — радостно отвечает на мои восторги вышедший из калитки этого совсем нехарактерного орловского дома парень, моего, наверное, возраста. — Он сам деревенский, из Свердловского района. Он в 73-м году делал. Такая мощная вещь, скажи!
— Да не то слово! — восклицаю я, — не понимаю, как он вообще это вырезал! Это ни на что не похоже — действительно: вблизи резьба кажется наборной, словно каждый квадратный сантиметр — отдельная деталька. Так шкатулки делают, но наличники?!
⠀
— А представляешь, — сразу переходя на ты, делится соображениями хозяин дома, — как он сидел-делал? Я говорю: «Пап, ну ты блин мне задачку задал: я так восстановить же не осилю, если что! Но хотя бы что-то отвалится, так я сразу — всё! Но беречь буду!» Так что я берегу, крашу тут всё. Ну пока держится…
— Да сюда туристы должны ходить! — продолжаю восторгаться я.
— Ну прикинь, — поддерживает он меня, — он тут занимался! И всё сам…
⠀
Я вспоминаю, что хотел спросить, был ли отец профессиональным резчиком, но мой собеседник опровергает это предположение:
— Вроде кто-то хотел у него резьбу заказать, но он никому не делал на заказ, только вот этот дом один. Да всё руками-руками. Ну вот он заморочился прилично. У него много было идей… Я берегу, крашу-крашу, потому что не дай бог. Я ещё маленький был застал, как он пилил. Он вот их из частей собирал, там деталей миллион. У нас весь зал, по периметру всего зала — там 18 метров зал — весь выложен наличником… (он показывает на карниз, идущий поверху фасада дома, над окнами и я понимаю, что сейчас он под «наличником» понимает резной карниз) Ну там тоже кусочки выпали некоторые, у меня жена приехала когда, она, типа: «Ну как бы ремонт надо…». Я говорю: «Блин Лен, я не могу его ломать, мне ну вообще как?!… Во-первых мало того что батя, а во-вторых, такого ни у кого нет! Это эксклюзив вообще редкостный!» Ну вот они сейчас видишь, начинают рассыхаться, эти штучки начинают отламываться… Он у меня хрен с бородой батёк у меня… Ща подожди! — он вдруг прерывается и исчезает в распахнутой калитке, продолжая говорить громче: — Он в телефоне у меня, ща покажу!
⠀
Несколько минут никого нет, потом в створе калитки появляются две девочки лет наверное шести, спрашивают хихикая, как меня зовут, и снова прячутся. Я представляюсь (в ответ тишина), а потом, пользуясь паузой, отхожу к машине, достаю календарь и возвращаюсь, надеясь вручить его сыну резчика, украсившего дом. Девочки, однако, снова его опережаются: вновь высунувшись, одна вопрошает: «Ой, а что это у вас?» и, после моего недолгого пояснения, становится понятно, кому этот календарь будет принадлежать.
⠀
— У нас мало того, — слышу я снова приближающийся голос хозяина, — что нам всё это есть, оно нравится, всем нравится… да чего там, сколько теряют, — он появляется и повторяет, усиливая каждое слово, — на самом деле люди теряют! Вот вся эта обрешетка, все эти современные панели, это не то всё, совсем не то!
⠀
Подойдя, он показывает на телефоне фотографию хмурого дядьки лет шестидесяти (очевидно недовольного, что его отвлекли для фотографии) и, произнеся что-то вроде: «он у меня такой!», прячет телефон.
⠀
— Сейчас у меня может немножечко так… что-то где-то может отвалилось… Ладно, не идеально... Но сейчас вообще обшивать мода пошла… Но батина работа она выпадает! Сейчас ещё на контрасте вообще классно… Воообще изначально расцветка батина задавала другое… немножко был у неё колор другой чуть-чуть, дом светлей был, а окна были бледненькие! Единственно вот я сейчас думаю… мне жена тоже вот: «Давай вот это вот обделаем» — всё то, что пристроил я ванну с той стороны. Сделаем тоже вот эту тему, деревом чтоб. Ну эту кремлёвскую стену зубцами внизу я сделаю. Наличников на той части нет. Но вот как верхнюю такую сделать чтоб над дверью пустить, я блин не знаю. Я не знаю, как он вырезал! Без лобзика… Это ж не электролобзик…
⠀
Мы некоторое время вместе озадаченно изучаем резьбу, потом он, словно опомнившись, вдруг спрашивает:
А ты откуда сам?
— Из подмосковья, говорю, из Лобни.
— А, ну знаю, футбол там развивается. Мы с Лобней так пересекаемся. Я по баскетболу сам так завязан..
— Ого, а я думал, у нас только фехтование! — удивляюсь я его осведомлённости: большинству людей название моего города вообще ни о чём не говорит.
— Ну нет, там у вас и футбол… А ты, Слушай! Вот ты только по наличникам? А ворота тебе не встречались такие? Ворот нигде уж не осталось наверное?
— Да есть, есть ещё! — успокаиваю я его. — Но конечно их уже единицы.
— У нас тут внизу, когда проходишь по Ильинке были ещё одни ворота и так чую они были таких времен дореволюционных… И они их сломали не так давно. То есть два столба ещё стоят, такие два столба!!! И я хожу в работу, там школа внизу находится четвертая, и я прохожу и с детства вижу, и года, не знаю, четыре-три они это сломали… А в голове крутится, как это было, знаешь: открывали ворота, телеги въезжали, крестьяне там, работа кипит, всё вот это… Я вот постоянно хожу мимо, не могу прям, ворота хорошие были там...
⠀
Какое-то время мы молчим, разглядывая улицу и — каждый, конечно, по своему (и хотел бы я узнать, что видит он: для меня-то это просто какая-то улица Орла, а он здесь всю жизнь прожил) — представляя себе её прошлое. Потом я вспоминаю про календарь в руках, вручаю его как-то буднично: мол, вот, отцу передай, тут наличники со всей страны, наверняка ему понравится. Он точно также принимает: мол, конечно передам, само собой понравится. Говорить вроде не о чем, а расходиться словно бы рано. Он вдруг тоже спохватывается, как я с календарем:
⠀
— Слушай, тебя как зовут-то?
— Иван!
— А меня Андрей! А отец мой вот эту ещё берёзу посадил!
— Эту?! Да ладно! Это ей сколько лет?
— Ей… сейчас скажу… 28!
— Да? Такая огромная!
— Да, тоже он посадил. Я же говорю, он такой у меня!
⠀
И оборачиваясь на детский зов из-за забора, протягивает руку улыбаясь:
— Ну ладно, давай! Найдёмся!