— Ухты, какие у вас кошки ласковые… Здравствуйте!

Я вообще собирался двух кошек пёстрых снять, присел, как вдруг калитка открылась, из неё вышел сухой невысокий мужик лет шестидесяти в ватнике, серых затёртых брюках и когда-то чёрных, а теперь заляпанных краской, сапогах. Кошки метнулись к нему и ну давай тереться ушами об эти самые сапоги, а я вскакиваю виновато, как будто меня застукали за чем-то нехорошим.

Мужик однако, лишь мельком взглянув на меня, присел на корточки приласкать кошек.

— Коты оба. — объясняет он, почёсывая одного за ухом, что тот аж щурится. — Ещё котята. Ты понимаешь, пришли ко мне весной. Их мать погибла тут грузовиком… Сшибло.

Он вздыхает, но не сожалея, а как рассказывают о чем-то неизбежном: такая жизнь, мол, вчера холодильник сломался, а сегодня вообще дождь.

— Так вы братья, выходит? — я подхожу ближе, примеряясь снять видео с кошками на телефон — Как вас звать-то?

— Они оба Васи у меня. — вдруг выдаёт он со смехом.
— Два Васи? — не пойму я. — Ну да, — улыбается , продолжая наглаживать одного. Второй несмело подходит ко мне и, жмурясь, подставляет загривок под руку… — Приходит котёнок. Я накормил. На следующий день снова. Ну я снова. И так неделю ходит. Ну я кормлю, животина какая-никакая, настроение. Плюс это, ты понимаешь, самое начало зимы. Я его в дом пускаю, у меня форточки, он свободу любит. А потом как-то они вдвоём приходят. Я только тогда смекнул, что это два их, что они просто по очереди ходят. Ну пока он один был для меня я его звал Васей. А потом — два! Здрасьте вам! Я им говорю, откуда вы взялись, как же это вас звать теперь? Ну пускай, говорю, один ты будешь, к примеру, Вася, а второй НеВася… (тут я собираюсь было засмеяться, но он не даёт мне паузы, продолжает) А только как их отличишь? Они ж как две капли. Так что они просто оба Васи. Я их сразу зову Вася! Во!

Подтверждая его слова оба кота дружно поднимают головы и глядят на него.

Мужик, показывая на них, улыбается

— Понимают.

И вдруг, совершенно не меняясь в лице, но чуть понизив голос спрашивает:

— А вы чё снимаете-то?

— Да я — наличники вообще-то! — смеюсь я неожиданности перехода от расположения к тревожности. — Ну и котов! Это для музея наличников будет. Вот хожу, снимаю, изучаю старые дома. У вас тут ещё пока осталось в Самаре… Он вдруг перебивает меня — У нас тут скоро ничего не останется… Эти… — он поднимает глаза к небу, — по-моему решили зачистить город от деревянных домов. Ты знаешь, как на их языке мой дом называется?

Я не успеваю ответить, но он отвечает сам:

— Ветхое жильё! От него избавиться надо. И заменить его на вот эти… — он недоговаривает, словно это бранное слово какое-то, показывая на жилой комплекс этажей в двадцать, который уже нависает над кварталом. — «Ветхое жильё» им — дом в котором мой дед родился. И в котором ещё сто лет жить можно. Мозги б лучше они себе заменили. Люди, которые ничего в своей жизни качественного не видели, объявляют этот дом ветхим жильём, ну ты понимаешь?!

Понимаю конечно.

— А он у вас середины XIX века наверное?

— Я думаю, это конец века.

— Такие толстые брёвна? — удивляюсь. Мне казалось, что к концу уже из таких не строили…

— Я не буду врать. Знаешь это как раньше называлось?

Я соображаю, о чём он, не понимаю, да он и не ждет ответа:

—Пятистенок. Ты видишь какие дела? Ты подойди потрогай петли, засовы всякие! Ты… ну вот смотри вот на это! — он горячится, отходит, хлопает по окну, показывает на петли, — это всё кованое! Представь! А сейчас топор нормальный сделать не могут.

Тут он замолкает, а я аккуратно вспоминаю всё, что слышал о топорах от мужиков на ярмарках:

— Ну вроде Вача сейчас делает топоры… Тут он не выдерживает, взрывается:

— В жопу себе засунь! Это не топор, а… — он аж задыхается от негодования. — …Я по образованию инженер-механик, собирал металлы. Знаешь, когда выкапываешь топор, который до тебя полвека, а может больше, пролежал. Вот так ногтем по нему бьешь, он звенит. Ты понимаешь, что такое звенит?

Я киваю, как провинившийся ученик. Он продолжает нависать.

— А были при царе-батюшке хорошие законы. Например, вот на этом месте когда-то что-то было. И был пожар. Просто когда я во дворе ковырялся, я нашёл фундаменты. Значит первое: цемента не было, Фундамент простоял, ещё сегодня ломом не возьмёшь. Вот здесь была какая-то баня, я просто находил монеты тоща восемьсот каких-то годов, медные. Вот по жизни скажу, — он замедляется, даже жестикулировать начинает поспокойнее, — вот ты если съешь что-нибудь непригодное, у тебя рвотный рефлекс. Вот земля, всё, что не может переработать, она выбрасывает на улицу. С любой глубины она выбрасывает... Вот посмотри, стекло она не может переварить — выбрасывает. Какие-то вот вещи, которые ни гниют и не ржавеют, она если его не переваривает, она выбрасывает из себя. Я нашел монету… монеты 1, 3, 5 копеек тыща восемьсотых годов. Так вот были, знаешь, какие законы? Вот здесь когда-то всё выгорало, и батюшка-царь — там были умные люди в отличие от этих козлов, — и говорили: «Вот тебе кусок земли, стройся и двадцать лет налогов не платишь!»

— Это после пожара?

— После пожара, — кивает он. — и не только здесь так было. Ну вот здесь пустырь был. Значит я во дворе нашел… есть фундамент… такое понятие, как ленточный… Вот.. И представляешь… бетона не было, желток ложили, не знаю, чё ещё ложили, и не нужно было никакого цемента. Вот вы Челышевский дом видел? Цемента не было — а иди его, попробуй разрушь! А Челышев пришел в Самару с котомкой. Из деревни. Нищий! И стал богатейшим человеком Самары!

— А что он делал? — я первый раз слышу эту фамилию.

— Доходные дома, ну ты что! — Он смотрит на меня изумлённо, словно я с Луны свалился.

— А я ж не местный! — оправдываюсь. — А, ты не местный! Я скажу тебе, вот если пройдешь на Садовую, увидишь синагогу. Я еврей. Увидишь синагогу. Она была самая крупная в Европе. Вот сейчас евреев почти не осталось. А приехали в своё время сюда американские богатые ребята. В самом начале девяностых. Пришли к синагоге и говорят… (А она в разрушенном состоянии. Там был хлебзавод, стучали машины, резонанс… чего только не было… Они ж воообще и храмы под склады, всё пускали. Убили всё!) И говорят: «Мы сейчас городу дадим миллион долларов, разберём её по кирпичу и увезем. Пýстите куда хотите деньги.» — Не дали. Я говорю — Миллион долларов! Могли купить лекарства — всё, чё хочешь! — Не дали. Город в руинах стоит, это ж годы какие! Не дали. Вот её сейчас опять добивают. А откуда она такая взялась? Я скажу тебе: было такое понятие «Сибирские евреи». Батюшка-царь хотел осваивать Сибирь, нужна была железная дорога. Техническая часть — немцы, финансовая часть — были евреи. Их было очень немного, они и назывались «Сибирскими». Откуда Транссиб, откуда это всё взялось-то? И вообще здесь вся техническая часть… Вот трамвай видишь, ходит у нас? Кто у нас пустил трамвай, знаешь? Ну сначала конка была, кто пустил знаешь? Бельгийцы! Короче говоря приехали бельгийцы, сначала конку пустили, потом пустили трамвай. Всё это принадлежало бельгийцам. И вообще вот так если всё это если посмотреть… Ну был Витте! Чего говорить, премьер-министром-то был Витте! Он же был умный! И он сюда запускал… Невозможно такую державу освоить своим населением! Как добывали на Аляске золото? Чё американцы взяли добыли? Весь мир прискакал! Потому что там открылись жилы! И русские там доили всё это, русские поселения были! Вот также и Россия — клондайк! Все приезжали — развивайся, на тебе, делай! И эти уроды — он снова, как в начале разговора, поднимает глаза к небу, — нефть, газ, лес, рыба. Всё! Космонавтику уже убили, всё загубили, даже вот это потеряли — он показывает на свой дом, на улицу…

Он замолкает, молчу и я, придавленный особенно последним «даже вот это потеряли». Удивительная наша, многострадальная, казалось бы, огромная страна, похоже действительно оказалась бессильной сохранить живым это простое наследие — улицы деревянных домов…

Но мужик этот неугомонный продолжает добивать меня:

— Ты послушай, Россия ведь тоже на чём-то стояла? На хлебе стояла! Кормила Европу! Звучала как горлица, продукты любые… Вот здесь вот дом, вот здесь, белый, — он машет рукой куда-то в сторону, — его уже в живых нет, Валера Куроедов, я с ним дружил очень много лет. Завернешь, белый дом стоит. Вот в этом доме жил Куроедов Валерий Александрович. Из раскулаченных. Он в своё время… Мы все вступили в пионеры, в комсомол… И я когда с ним разговариваю, они были с Ульяновской губернии, крестьяне. Вот. Он говорит: «У меня дедушка торговал солониной» Я говорю «Ну?» А он говорит «Подводами!» Я говорю: «Как подводами?» — он замедляется и по слогам повторяет, — ты понимаешь? Под-во-да-ми! Представляешь количество? Подводами!! Я говорю: «Как же вы выращивали? Это ж стада свиней!!» А он: «Ну вот и раскулачили». А рыбы знаешь сколько здесь было? Здесь рыбы было… Мой отец дослуживал здесь 45-46 год. Знаешь сколько здесь рыбы было? Про Астрахань даже не надо! Вот сейчас ещё в Астрахани есть много, потому что там входит в Каспий… Здесь пока ГЭС эти дураки не построили, рыбы было… Ты рыбу «зало́м» знаешь? (Я качаю головой) Вот сельдь ты знаешь? А она в два раза толще сельди! Вот такие рыбы, толстые, брюхастые! Они же построили станции, они ж убили рыбу! Дело в том, что рыба идёт своим путём. Идёт и идёт. Вот на Дальнем Востоке они не смогли они убить: идёт лосось на нерест, ты хоть чё делай, медведь её ловит… Дураки… Вообще чего вы здесь делаете, мальчишки! Вот тебе сколько лет? — 32! — рапортую (это в самом деле очень давний разговор. 2012-й год, февраль). — Ты послушай, мне было бы сегодня лет двадцать пять, даже тридцать пять — ни одного дня! Ни одного дня! Ничего не светит здесь, ты понимаешь! Ничего не светит! Получай хорошую специальность! Я был в Канаде, там такие вещи обалденнейшие! Верите-нет, в Торонте на четыре миллиона жителей знаете сколько русских? — он вдруг ни с того ни с сего переходит на «вы», — 320 тыщ! Каждый десятый! Каждый десятый, ей-богу! Каждую пятницу вот такая кипа русских газет и журналов! Я это своими глазами видел! — Ого! — в очередной раз удивляюсь я, — А это какие годы? Это в советское ещё..? — Да три года назад!

— Надо же!

— Вот такая кипа русских газет и журналов! — Он показывает пачку сантиметров сорок. — У меня брат там жил, царствие ему небесное. Там сидят обалденные экономисты. Сидят люди умные и пишут экономические отчёты. Обо всём. А потом проходит время и мы это видим здесь наяву! Здесь молчат, а там это открыто печатают. Я просто обалдеваю. Просто обалдеваю! Расстреляй меня нафиг, только знаешь, что я говорю, если б мне сейчас было тридцать пять лет — ни одного дня здесь.

— А где ждут-то нас тридцатилетних? — пожимаю я плечами. — Я скажу тебе: хорошая специальность. И больше ничего. Чехи сегодня ртом и жопой забирают наших детей. Поляки забирают. Им нужны. А нам умные не нужны. Нам нужно нефть, газ и чурбанов побольше, чтобы лом, кирка и лопата. А больше ничего. Лом, кирка и лопата.

— Ну слушайте… — пытаюсь я оппонировать, — без этого тоже нельзя… — Да ладно тебе! — он делано отмахивается от моих аргументов. — Ломом ты небоскрёб построишь что ли? Или киркой рак лечить будешь? Я иду в Канаде, в магазин захожу в хорошем районе идут эти, с тюрбанами. Я сестре говорю: «Это кто?» Она говорит — врачи, программисты, инженера и так далее — пакистанцы и индусы. А конкурс знаешь какой, чтоб там пройти? Лучшие у них уезжают. Там же плотность населения страшная. Вот у меня друг, у него сын живет в Канаде, из Самарских парней. Ему сегодня наверное лет тридцать. Пришли к врачу, а врач иранец. Разговаривает, всё, говорит, приехал в Канаду, сдал экзамен, жить невозможно в Иране. Ну фашисты, там женщина ходит — никаких прав. Женщина вообще чемодан. Всё понимаешь, что с этим связано. Он уехал оттуда, он в Канаде врач. Лучшие уезжают. — повторяет он. — И от нас. А когда за границу приезжаешь, надо сдать экзамен. И даже наших много отсюда наших приезжают, а экзамен сдать не могут. И врачи нередко вынуждены…. там большая потребность именно в медсёстрах. И наш врач с опытом! Уезжает и работает медсестрой. Но я знаю отсюда людей, анестезиологов, которые уехали, сдали там экзамен и они на другом свете вообще. Но они уехали в возрасте тридцать лет. Ну мне.., кому я нужен? Мне шестьдесят, у меня уже место есть, где я лягу. А сыну я говорю: «Пацан, главное специальность надо иметь и желание. И не бздеть». Ну чё, они будут друг другу передавать по наследству отец к сыну? Знаешь, у меня есть друг, по нации казах. Отслужил двадцать пять лет в армии. У него голова! — он умный. У него мама русская была, а папа был казах. Я с ним за одной партой сидел десять лет. Он прекрасно в институте учился… физика, химия, математика — это его. Вот скажем язык или другой такой предмет, история — вот здесь он слабенький… И он дослужился до полковника. Я говорю: «Миш, чего ты не остался? (А он в Сибири служил) Генералом бы стал!» А он говорит : «Не… У генерала свой сын.» Понимаешь? Эти передадут нефть, газ своим сыновьям, чиновники передадут свои места. А чего, я говорю, светит тебе, сынок? Поэтому не-е… — он оборачивается на дом и, видно вспоминая начало нашего разговора, заканчивает немного невпопад, — Это же культура была!

Затем на несколько секунд замолкает, пережидая, пока за моей спиной с шумом проедет грузовик, потом отходит, открывает калитку, куда тотчас заскакивают уже забытые нами коты, и добавляет: — Знаешь, чего я скажу? Последнее… Как не парадоксально, был такой человек Уинстон Черчиль. И он сказал, что демократия это дрянь, конечно, но лучше пока ничего не придумали. А что у нас — к хорошему не приведёт. Поэтому вот я вот вам говорю, вот вы мальчишка молодой, специальность выбирай и вперед, мир открыт… А мы похоже из этого говна никогда не выберемся… ________________________________________

PS1 На фотографиях — наличники Самары. Одна из самых резных местных разновидностей.

PS2 Забронировать календарь НеНаличники-2024 пока ещё (до полуночи воскресенья) можно здесь: https://planeta.ru/campaigns/nenalichniki-2024