…мне пора бежать, но Серёга подливает чаю и (что удерживает гораздо сильнее) рассказывает историю за историей.
— А у меня во взводе был такой стукачок, этот… Из первого отдела… такой питерский пацанчик мутный, он, короче, с детства там… он прирожденный мент был. Он был комсомолец, доброволец, райкомовский активист… у него, видно, папа какой-то кэгэбэшник был, и он с детства там был , была такая в Советском Союзе, «юный помощник милиции». Ну и какое-то вот это, вся байда.
— Погоди, — говорю, — это в каком году ты служил?
— В девяностом. Девяностый — девяносто второй. Как раз распад Союза же… я встретил путч на Дворцовой площади. Во-от… Потом я узнал ещё, что он стучит этому… особисту. У нас там сбежал боец, я был там начальником строевой части. Короче… А ты какого года?
Я смеюсь:
— У меня от девяностого года, чтоб ты представлял, воспоминаний кот наплакал. Зато вот помню, как приходит сестра двоюродная вдруг вся в слезах. Мы ей: «Что случилось?!», а она «Цой погиб!», а я такой «Кто это вообще?» — Ну ты понимаешь, мне десять лет, это вообще мимо меня было.
— Ну понятно. Но ты потом же слушал?
— Конечно! Слушал, ха! — я смеюсь, —Настолько слушал, что мне родители, когда я почему-то не включал его неделю, говорили, что как будто родственник уехал.
— Ну понятно. Короче! Вот, ты в тему вспомнил. Про этого Пашу. У нас отдельная рота была и я пришел в штаб за какой-то херью… и он вышел из кабинета особиста и я такой: «Паша, а ты что здесь делаешь?» А он такой замялся: «А я тут, тут я, чо-то…» Короче мутный чувак такой.
Ну это предыстория вообще. Последняя команда значит у меня, четвертого июля и со мной в команде этот Паша. Мы с ним попадаем в одну роту и даже в один взвод. И он рассказывает вот эту историю, как он помогал, значит, ментам и дружинникам. И в том числе они дежурили, значит, на концертах на всех. Потому что дело это было тогда новое, неизвестное. Потому что первый концерт Гребенщикова официальный был в восемьдесят шестом году.

Серега задумывается.
— Или в восемьдесят седьмом? В восемьдесят шестом, по-моему, в СКК. Дали два концерта это было просто отвал башки. Битком! Вот… и они, короче.. он дежурил на последнем концерте как раз Цоя в Петербурге. В СКК. Я на который я как раз не попал, а он был в этой, значит, дружине. И была такая история, что… ну концерт, там тысячи народу, сто тыщ человек и конечно после концерта все ждали, пока все разойдутся и потом только Цоя увозили. А Цой, он там сидел, чтобы фанаты, вот это всё… чтоб не было, как в анекдоте. Они короче ждали, когда все бухие-накуренные адепты группы Кино разойдутся по своим домам, а потом типа, он садится и уезжает. Во-от… А поскольку там это был СКК и там нихрена для концертов не предусмотрено… ну короче Советский Союз ещё был, всё было по-простому: там все гримёрки — они же там, условно, все переодевалки для хоккеистов. Во-от. Они там сидели все в каком-то одном помещении: эта группа Кино бухала и эти все… шушера эта, дружинники эти юные… Во-от… И кто-то из этих дружинников снял афишу и подошел за автографом. Ну вся эта шушера уже поснимала все плакаты — типа, «ёпти, Цой живой!», подёргала афиши и типа тоже к Цою за автографом. А он не отказывает: ну заняться типа нечем, все сидят, типа курят, ждут… Во-от… И все, значит, взяли автографы, а у этого, у Паши этого ничего не было. И Цой ему: «А ты?» Типа «Тебе тоже автограф»? А он говорит «У меня нету ничего». И Цой ему достает пачку сигарет «КИМ», расписывается на ней, и, типа, ну на тебе. Во-от…
— Ого! Пачка сигарет из рук Цоя! Как символично! — говорю, — А КИМ — это в смысле «Интернационал молодежи»?
— Это были какие-то лёгкие, с ментолом… Что-то там Цой-Ким… я не помню… Ну короче. И это Паша, он приходит значит в советскую армию, а там этот сержант совершенно свёрнутый… А! У нас была отдельная рота, и в этой отдельной роте были адепты Цоя совершенно упоротые. Главный адепт был там командир взвода, сержант из Мурманска.. Или Северодвинска… но он прямо просто… Короче! Они по ночам там, у них была группа, электрогитары, они там иногда устраивали эти, он выгибал челюсть как у Цоя… короче совершенно был на Цое оторванный чувак. А это же девяностый год, надо понимать. Там новая эта учебка, какой-то голод, какой-то холод, какая-то жесть, короче. И тут этот Паша такой: «Тащ сержант, типа, а устройте мне эту… увольнительную с ночевкой… А я вам — пачку сигарет с автографом Цоя». А у нас такой комвзвода был... Уж я не знаю, что там ему делали, но короче как-то они там выкрутили этого Пашу… ротный куда-то свалил… он такой фюрер был, капец… что-то пообещали, короче договорились как-то и они его отпустили, а он притащил эту пачку… А через две недели!..

Серега делает паузу, и я понимаю, что развязка близка.

— Это картина маслом… То есть вот: Советский Союз. Советская армия, значит, там сто двадцать человек, значит, эта казарма огромная, эти двухъярусные кровати, в конце на стенке под потолком висит телевизор. В девять часов сто двадцать человек, как один, должны сидеть на табуретках, «по четыре человека в затылок» и слушать программу «Время». И подшивать себе подворотничок на завтрашний день. И тут в программе «Время», — то есть я… для моих лет это было просто отвал башки, — главная, как бы вот, передача советская, говорит: «Погиб певец и композитор Виктор Робертович Цой».
Все в шоке, потому что информация для программы Время… это был какой-то сдвиг по фазе: про рокера сказали в программе Время! Паша сидит рядом, я поворачиваюсь, говорю: «Паша, прикинь теперь, как ты лоханулся: скоро эта пачка будет стоить заоблачных бабок! Сходил побухать!»
Серёга замолкат, а я наоборот:
— Погоди, так а пачка в итоге что? Тот кому она досталась, сберёг?
— Конечно! — Серёга сияет не хуже солнца. — Он её, по-моему, от греха сразу посылкой маме отправил! Так что она осталась.

Он замолкает, а я пытаюсь представить эмоции этого парня. Выходит не очень хорошо. Вроде он и фанатом же не был, так что не должен жалеть, и получил, что хотел… но наверное досада всё равно должна быть…

Серёга возвращает меня в сегодня:
— А погоди, ты слышал тут историю про Цоя и холодильник?

Я понятия не имею о чём речь, качаю головой. Звучит, как название серии чешского мульта про Кротика.

— Нет?! Блин!
Он возбужденно придвигается:
— Тут же история была! Год уже назад или два ещё… Какие-то люди, как водится, на улице Рубинштейна, продали коммунальную квартиру. Ну расселили. И народ выезжал. И этот народ отодвинул холодильник, который простоял сорок лет на одном месте. И за холодильником нашли! — он выжидает киношную паузу и громогласно завершает, — записную книжку и паспорт Цоя!
— Нифига себе!!!
— Там стали… Там сразу появились… Там этот… Пришёл Каспарян, сказал: «Да этот паспорт, на самом деле, у Цоя стибрили где-то там в Геленджике. И этот человек, из Петербурга, наверняка там его и стибрил и он у него пролежал… но там больше похоже на правду, что там был концерт, в этой квартире, Цой где-то положил, все напились-накурились, и паспорт завалился за холодильник и пролежал. И короче кроме паспорта с пропиской, реально там ещё и телефонная книжка его, в которой телефоны Гребенщикова, адрес Джоанны Стингрей, ну и вот это всё…
— Слушай, и куда это всё дели? В музей какой-нибудь? Есть у нас музей Цоя?
— Продали через аукцион. За какие-то типа… пять миллионов что ли? Такая разная судьба у вещей...
______________________

PцS A на фото — удивившие меня ромбиковые (и не только) окошки из села Майдан в #МарийЭл.
Я конечно мало где был, но таких не видел)