Дом двенадцать

...— А, вы за наличниками? Это вам в это… в дом двенадцать вам.
— В смысле? — не соображаю я.

Красивые наличники, почему в другой дом-то, не пойму…

Хозяйка, минуту назад вышедшая забрать газету из почтового ящика, наткнулась на меня случайно: я и не собирался спрашивать её про наличники (в них и не было ничего необычного), но будучи застигнутым врасплох, решил сам пойти в атаку.
«Это я для музея снимаю, — говорю, — нужно все подряд наличники заснять. Это кто-нибудь из родственников у вас вырезал?»

Спрашиваю и сам, кажется, знаю ответ: конечно нет, они этот дом купили лет десять назад и ничего не знают…
Но хозяйка кажется решила меня удивить:

— Потому в дом двенадцать, что там парень живет, который резьбой этой занимается!
— Так это он резал? — не могу поверить я.
— Наши? — Женщина по доброму так смеётся, как будто мне лет пять и я что-то забавное ляпнул. — Нет, это уж у нас старыя-старинныя. Этим лет сто… 1917 года дом по документам. А на самом деле может и это… старше может.
— Как так? — Не пойму.
— А вот так: архив у нас сожгли в семнадцатом. Ничего не восстановили и все дома, все это, всю эту сторону семнадцатым годом просто записали. А у меня папа был четырнадцатого года рождения. По старому стилю. А по новому — в тринадцатом. Он в этом доме родился и даже кажется и его папа...
— Так вы что, семья в этом доме столько лет, так и живете?
— Мы, да, выкупили. Тут квартиры было три. Полдома папины были. И ещё здесь это… квартира одного далекого родственника, он тут не это… не жил. Мы выкупили. И ещё комната одна, её сначала сдавали, потом продали. Но давно, ещё даже не знаю я когда. Ну и там тоже пришлось, там папа что-то говорил… в общем выкупили, теперь, вот, — она с некоторой гордостью и, кажется, сарказмом поднимает руки, демонстрируя потемневшие от влаги стены — родовое гнездо! Надо восстанавливать, как-то помять, память хранить, да. А теперь всё дорого у-у-у…
И вдруг добавляет чуть тише:
— Руки опускаются... Столько это надо…

Тут ладонь женщины озаряется голубым, раздаётся характерное жужжание. Она подносит телефон к глазам, приближает, чуть щурится, приподнимает очки, отдаляет, чуть поворачивая его, видимо, чтоб не бликовал, наконец опускает, смотрит на меня, потом на несколько секунд закрывает глаза:
— Так… Про двенадцатый дом рассказала. Про… да… это схóдите. Сева зовут. От меня ещё что-нибудь нужно?
— Сева — резчик? — киваю я на прощанье.
— Он столяр, да. И поболтать мастак.

«Ну и отлично», думаю, глядя на закрывающуюся калитку.

Двенадцатый дом — в тупике, и я б наверняка не зашёл сюда, если б не наводка: с перекрёстка видно лишь первые четыре дома: все в сайдинге, со стеклопакетами, нужный же стоит чуть глубже, за деревьями. Таблички с адресом нет, поэтому, хоть он и украшен незамысловатой резьбой, я ещё сомневаюсь.

Вообще дома современных резчиков мне нравятся далеко не все. Есть в свежем непотемневшем дереве что-то незавершённое, несовершенное. Как будто современные пропитки, позволяющие дереву не темнеть, в самом деле омолаживают дом, лишают его шанса повзрослеть, заматереть, чтобы стать в один ряд с творениями резчиков прошлых веков.

Стою несколько секунд у калитки, привычно дожидаясь, пока стихнет внутреннее «ну зачем я иду, что я ему скажу, у человека может дела есть…», потом всё же жму кнопку, отрезая себе шанс уйти не поговорив...

Звонок по вечерней улице разливается попугаями. За калиткой тут же — шаги, затем она открывается, на пороге показывается худой, лет, может, сорока, небритый взлохмаченный мужик, в синих коротковатых спортивных шортах и галошах на босу ногу.
— Здравствуйте! — спохватываюсь, — А вы Сева? Я по поводу…
Он безапелляционно распахивает дверь калитки (отчего та обиженно вскрикивает при ударе о воротину):
— З-заходи!
И развернувшись, шагает вглубь двора мимо дома.

Я удивляюсь какой-то резкости, но послушно обхожу за ним по тропинке сарай и доски, прикидывая, что наверное хозяйка того, предыдущего дома ему позвонила, пока я сюда шёл.

За домом оказывается несколько теплиц и накрытый клеёнкой стол, к которому по траве от дома тянется белый шнур удлинителя. На столе чайник, две простые кружки и кусковой сахар в красной пиалке. Сева садится с одной стороны, я пристраиваю рюкзак на лавку и сам сажусь напротив.
«Ну точно, позвонила и ждал» — думаю я, наблюдая, как Сева наливает нам обоим чай.
— Ты спрашивай, чего, я привычный. — ни с того ни с сего нарушает тишину он.
— Меня Иван зовут. — Глупо начинаю я, — Я по всей стране езжу, фотографирую…

Тут он вдруг меня перебивает:
— Так… ты прямо скажи, читал, что в газетах пишут?
— Э… в газетах?.. — теперь я начинаю думать, что хозяин дома меня с кем-то спутал.
— Не чита-а-ал. — Он всматривается в меня и в голосе слышится разочарование.
— Не-не… — я спохватываюсь, — вы меня наверное за другого приняли. Я наличники фотографирую, про это спросить хотел. Про резьбу. Вы же режете?
Сева ставит кружку, смотрит непонимающе.
— Заказать хочешь?
— Нет, изучаю просто. Повсюду езжу.
— И ты не из-за сна?
Тут приходит моя пора смотреть на него в недоумении.
— Ко мне из газеты приезжают, про сон рассказывать просят.
Он смотрит исподлобья, но вроде не шутит, только я всё равно ничего не понимаю.
— Про сон?
— А ты не из газеты?
— Да нет, я сам по себе.
— А чего у нас?
— Так наличники… А что за сон-то?
— Да это… — Сева выглядит смущённым и как-то даже прячется за кружкой с чаем, — я же во сне с человеком из будущего общался. Все по этому поводу… ну…

«Вот это поворот», думаю.
— Это как?
— Ну как… заснул как обычно, проснулся, только не дома, и рядом на стуле мужик сидит.
— Из будущего?
В этот момент хочется вертеть головой в поисках скрытой камеры, но я держусь.
Сева кивает.
— Он сразу сказал: я из будущего, не переживайте, мы поговорим и вы отправитесь к себе домой. И вот, не обманул. Варенье будешь? Клубника.
Я задумчиво киваю. Он откуда-то снизу (я потом подсмотрел — с его стороны под столом тумбочка) достаёт варенье и две цветные стеклянные розетки, формой похожие на виноградную гроздь.
— Ты не думай, что я того… — он делает ладонью характерный жест у виска, — ты нормальный мужик, по работе, я понимаю… я уже, слушай, я же тысячу раз всё в голове прокручивал. Все варианты. Что это шутка чья-то. Что это мой глюк. Что это сон необычный всё. Я к врачу ходил, слушай, к экстрасенсам. Ты можешь не верить, но всё сходится: он из будущего был. И очень далёкого. А и кстати, у меня теперь между просим и справка есть, что я психически здоров. Вот у тебя есть такая справка?
— Нет, — смеюсь.
— А у меня есть. Так что я тебе не вру. Всё сходится.
— Как сходится? — я стараюсь не улыбаться (мне ж и правда интересно услышать продолжение), но и вывести его на чистую воду почему-то хочется не меньше.
— Да молча сходится. Я всё перебрал, говорю тебе. Если это глюк… ну то есть просто галлюцинация, «плод воспалённого воображения» или там “отравление парами неустановленного вещества” (как сперва предполагали), то почему, во-первых, я всё запомнил так хорошо? И почему, во-вторых, мне пришлось искать со словарём значение слов, которые я запомнил? Полгода! Это же не может быть, чтоб мой мозг использовал незнакомые мне слова!
Он смотрит на меня убеждено, но я не могу сдержать ехидства.

— А вы сразу всё записали что ли?
Но Сева переливает:
— Слушай, тебя как зовут?
— Иваном, я же…
— Вань, давай, а, на ты? Я не могу с вот этого…
— А, давай, давай, не вопрос! — Я часто за «вы», но тут как-то естественно.
Сева же решает продолжить сокращать дистанцию:
— Вань, а может коньяку в чай, а?
— Не, — смеюсь, — пасиб, я рулю.
— Я тебя проверял! — смеётся в ответ и он. И продолжает — Ну короче, ты спросил, как я запомнил. Я записал всё, как запомнил. И там много слов непонятных. Я в основном потом уже находил слова.
Я чувствую в этом какой-то подвох, какое-то нарушение причины и следствия, но сходу логика не выстраивается.
— Ну погоди, вообще, расскажи, как вы разговаривали? Про что? Где? Как это было?
— Ну смотри, — Сева отодвигает чашку и становится серьезным, — белое молочное пространство, но не туман. Пол, как бетон, но белый. Я в своей одежде, он в обычной тоже. Сначала я лежал, он сидел, потом мы просто стояли. И просто разговаривали очень-очень долго. Вообще про всё, представь. Вот очень: там время не идёт, но я не знаю, три дня или месяц? Как бы непонятно.
Он замолкает.
— А он про что-то расспрашивал?
— Нет-нет, всё так было: я спрашиваю, он спрашивает. Он мне вначале ещё говорит, спрашивай, что хочешь, я тебе дам любой ответ, но в ответ и ты мне ответишь». Я его спрашиваю, «Вы из какого года?» Он говорит «Мы не ведём летоисчисление, так как это не имеет смысла». Ну он меня спрашивает про моё имя. Потом я его спрашиваю, «Вы сколько живёте?» А он говорит «Мы не считаем»… А, нет, ну я тоже про имя и я про язык спрашивал! Почему мы друг друга понимаем вообще, если времени столько прошло? Ну я ж не дурак, помню эти «житие мое», вообще язык не мог не измениться! Но он говорит, что это вообще не так работает и его образ формируется прямо в коре. У меня и у него. А если б не формировалось, то и не было б ничего непонятно.
Ну и вот. Я его про возраст спрашиваю:
— Как, — говорю, — не считаете? А дни рождения? Вы не празднуете день рождения?
А он вообще понять не может, что это. Ну я рассказываю, что через год, после того, как человек родился, мы празднуем, все празднуют. И на следующий год. Ну и так лет восемьдесят или как уж получиться… Он говорит, что понимает нашу традицию, но сказать возраст всё равно не может, потому что они же не Земле живут. В смысле вообще не на планете. Он о планетах вообще почти не знает. И что такое год не знает. Спрашивает. Я ему про 365 дней, а он также, про день спрашивает. Ну я с другого конца подхожу, думаю, спят же они, можно посчитать по дням сколько раз!
— Ну! Ну спрашиваю. А он говорит, что они спят все по разному, сколько кто может. Он спит, если хочет, когда чувствует, что сон приближается. И встаёт когда выспался. Сказал, что ему понравилось спать и он видел сон.
— Ну хоть вообще спят! А другие люди также? — Ну вот и я точно также спрашиваю. А он один, говорит, спит. Тогда я не понял, что это значит, потом понял. Он буквально отвечал мне с самого начала. Один спит — так же как и ты. Так же как и я.
— В смысле? Вообще-то я… — собрался было я возмутиться, но он не даёт договорить:
— Ты спишь один. Каждый спит один. Внутри себя, понимаешь? Ну от того, что два или хоть сколько людей спят одновременно рядом, внутри сна они не становятся вместе, понимаешь? Каждый спит один, и он спит один.
Я перевожу дух, смотрю на Севу уже с куда бóльшим интересом.
— А про что ещё он спрашивал?
— Да я тебе говорю, про всё. Он вообще не понимал меня, почему я про других людей спрашиваю. Все, говорит, кого я знаю, спят когда захотят. Мы кстати там ни разу не спали, хотя дней не знаю сколько прошло. Но он говорил, что люди, которых он знает, бывает, тоже спят. Тут я не выдержал, говорю, а вы сколько людей знаете? А он мне знаешь что?
— Что? — А он мне говорит: а зачем вы всё считаете? Зачем это? «Я – говорит — пытаюсь понять, вы всё считаете! Это зачем нужно, это вам даёт что-то? Это нужно для чего-то, или может успокаивает?»
Я потом долго ходил-думал, мы и правда всё считаем, такое есть, даже не замечал раньше, все всё считают каждую секунду. Ну я подумал, что мы же всегда сравниваем, хотя бы себя с другими — и вот уже цифры: рост, вес, там, я не знаю, зарплата.
Ну я ему говорю, а как понять, что ваша жизнь отличается, если не считать, не сравнивать? Ну вот вы хорошо живете, лучше или хуже чем ваши знакомые? А он так вытаращился, типа удивился, и говорит, что все же по разному живут, у каждого своя жизнь, как можно жизнь сравнить!
Ну в общем как-то мы перескочили, потом он меня расспрашивал про то, что я помню, про прошлое. Я ему, причём от себя не ожидал, вспомнил учебник истории…
— В смысле? — перебиваю я, мысленно потирая руки, что нашёл брешь в его версии будущего,— Он же из будущего, чего ему про историю спрашивать?
— Так в том и смысле — кривится он, что он ничего про нас не знает. Они не знают как бы историю нашу совсем. Он знает, что когда-то люди жили вместе и всё. Я его, — это же моя мысль с самого начала была, — порасспросить про будущее! Но это, знаешь… как если к тебе, не знаю, неандерталец пришёл расспрашивать. Ну и ты его понимаешь, к примеру. И он там тебя расспрашивает, там, какое племя племя у вас главное, или как вы мамонтов догоняете… ну или где взять длинные камни, чтобы задобрить шамана…
— Длинные камни? — не пойму я.
— Ну не длинные, не важно, я для например же! А ты ему что скажешь: «Китайская экономика развивается небывалыми темпами, а мамонтов и шаманов теперь и нет»? Ну вот и я ему так же, понимаешь? Неандерталец! Я хотел узнать, что-как там, Россия-Америка, ну катаклизмы например, потепление это! Ну это же клад бы был! А он пустой вообще. Ты про неандертальцев много знаешь? Ну вот и они так про нас. Ни-че-го. Они в принципе историю не знают, она ничего не значит понимаешь? Вообще жизнь как бы каждого сконцентрирована вокруг личных ощущений. И всё. Никакой истории для него не существует.
— Подожди.., я не пойму… Как, совсем? А… — я даже теряюсь, потому что конструкция будущего, где не знают истории, ведёт в моём представлении к… даже не знаю… распаду общества, к первобытнообщинному строю, или, как минимум средневековью. — А какой вообще у них уровень жизни? Звездолеты том, они же на планетах разных живут? Компьютеры, не знаю, медицина? Что-то же есть?
Он лишь качает головой:
— Компьютеров нет, вообще никакой техники нет, ни роботов, ничего. Транспорта нет, перемещается он просто, говорит. Вроде как ходит, но по-моему это что-то вроде мысленного перемещения что ли. Я просто показать, он показал, что ходит ногами и сказал, что это единственный известный ему способ перемещения. Он ни разу не говорил, что был там и там. При этом память у него очень хорошая, хоть он и не знает сколько ему лет. Он никогда не тренировал память. А! Я тебе больше скажу. Там всё, знаешь, как в этом, как его, в вакууме. В космосе! Они все как бы отдельно. С пространством какая-то, другая штука. Мы, вот я сказал, были в таким светлом знаешь, молоке, без всего. Я говорю, что это за место? Он такой пожимает плечами: «место нашей встречи, у него нет названия, зачем оно?». Я говорю, как проходит твой день? Он: «Я не делю время привычно тебе, нет дня». Я спрашиваю, что ты делаешь обычно? Он — «ну всегда по-разному, вот сейчас с тобой говорю». «А потом?» Он смеётся: «Потом неизвестно, это же будущее, в этом смысле ничего не поменялось». Ну ладно, потом мы про мир вообще разговаривали. Я про историю ему втолковывал, что знаю, про первобытнообщинный строй, про Пирамиды, про страны… ему всё интересно, а я, вот серьезно, как по-написанному, будто стал тоже всё помнить, что в школе один раз читал. Всё рассказал, сам удивился. А он потом начинает вопросы задавать и знаешь, что его удивляет? Что люди с одинаковой скоростью живут! Он мне про это потом тоже рассказал всё, но это так и осталось… короче, представь: все как бы с разной скоростью живут. Это вообще не нереально понять из-за того, что они возраст не считают, но, то есть вот если ты ребёнок и другой ребёнок, а потом ты вырос, там у тебя много времени прошло, а тот другой может ещё по прежнему ребёнок. А может и нет.
— То есть, погоди, ребёнок может стать старше родителя?
— Может, но у них нет семьи в нашем понимании, они не живут вместе совсем. Ребёнок живет с взрослым пока не захочет жить отдельно.
— С взрослым? С одним только?
— Может с одним, может с пятью. Детских садов понятно нет никаких и дети не общаются. Ну никто их не ограничивает, но просто это редко случается. Он сам, говорит, когда жил со взрослым с одним, других детей никогда не видел, хотя это время, говорит помнит плохо.
— А сколько… — Я осекаюсь, вспоминая, что возраст непонятен: может ему двадцать, а может двести… тысяч. Как понять-то? Но… — Постой, а как они, извини, детей делают? В смысле, где знакомятся?
— Они, слушай, я это спросил! Не сразу, но спросил. Но он сказал, что на самом деле для этого не нужно двоим встречаться. И ещё, кстати, организм отличается. Сильно отличается, что, я не знаю, пол не важен. Он кстати вообще говорил, что его облик отличается… для меня… чтобы привычно было что ли…
— А ты не спросил, чем отличается?
— На свою голову спросил. Но знаешь, но многие вещи всё равно непонятные для меня. Учитывая, что ему это реально интересно было, он с воодушевлением рассказывал. Вот ты, когда спрашиваешь про отличия, имеешь в виду там нос, наверное, волосы, там, не знаю, да?
— Ну да… Зубы может… мизинцы ног? Ну что-то такое, да, что ещё можно быть? Аппендикс? — вспоминаю я всё, что не понимаю, зачем и нам самим нужно.
— Аппендикс!! Сказанул! А он мне про химической состав кожи и какую-там ткань рассказал. И это… он как бы в другом, знаешь, ответы все в другом, не знаю, свете. В другом этом… измерении. В другом разрезе вообще!
— А.. — хочу я уточнить, но он вдруг перебивает:
— Прости пожалуйста, а зубы да, он тоже сказал, что нет зубов.
— Но он сам выглядел обычно?
— Да, это как бы для меня облик был. А вот… Это я кстати забыл, что из того отличается… у них есть какая-то возможность общаться, вроде телепатически как-то. Это без устройств, и точно можно по одному или все вместе. И он мог общаться с теми, кто не живет. Я не знаю как, ну я себе придумал объяснение, что он как бы обращается к такому слепку в своей памяти, понимаешь? Но это я потом уже придумал, когда искал объяснение... Там ведь знаешь какой момент был, я его спросил про историю, он сказал, что ничего об этом не знает, но можно же спросить. Потом так через секунду сразу говорит «нет, никто, кого я знаю, не интересуется историей». Ну и ват. Я его спросил об этом, он сказал, что сам удивлён, что общее работает, хотя он в прошлом. Это «Общее» называется, вот! Общее, ну да, я забыл. Ну или он это для меня так называл, никогда ведь… Наверное какой-то интернет у них, ну, я не знаю, связь короче. Я его порасспросил об этом, он сказал, что наш с ним разговор более медленный, но со мной, как они обычно общаются, не получилось. И что это похоже на то, что ты как бы «думаешь в ответ», и это очень быстро. Ну короче вот я это как такой общий интернет себе представил. Но только они все в нем без всего. Ну мозгами как бы, без проводов.

— Послушай, — я уже забыл, что собирался выходить его на чистую воду, — слушай, это же дико интересно всё… Ты тем более всё записал! А можно прочитать? Это надо рассказ написать!
Сева качает головой:
— Ну нет… я не даю никому, это дневник. Там много такого… это дневник, не.
— А… не, я понимаю! Ну ты сам напиши во всех подробностях может? Это ж бомба!
— Ну я вот рассказываю. Ты, хочешь, сам напиши. У меня не клеится, понимаешь! Я вот тебе говорю, мы вроде говорили с ним, сколько я за всю жизнь не наговорил. Я его про всё, что можно спросил. А ясней не стало. Там вот время не идёт как бы. Это как? А это не объяснить — тут мгновение, там, ну не знаю, три дня? Месяц? Часов же нет, никаких отметок нет. Это вот не объяснишь. Понимаю, что мы долго, по темам так, но сколько — убей Бог. Ты с человеком если полгода проговоришь без перерыва, его как облупленного знать будешь. Он мне миллион всего рассказал, а я ему. И это учитывая, что память стала как стекло: вспомнил, чего давно забыл. И всё равно ничего не понятно осталось. Тогда вроде понятно было, всё одно к одному сходилось, записал, всё ясно было, а теперь многое ерунда! Ну то есть местами ерунда. Не всё. Но тогда же всё было ясно, я же понимал всё-всё-все! А потом читаешь – и глупости какие-то. Как сон, понимаешь? Я говорю «Еду вы откуда берёте?» Он говорит «Я из шкафа достаю, а вы не так разве?» И что я ему скажу? Кто в шкаф кладёт? Или я ещё про историю спрашивал, говорю, расскажи в целом про историю человечества. А он такой: «Сначала люди все жили вместе все, а потом стали удаляться друг от друга и сейчас не живут как тогда». И всё, понимаешь? Вся история человечества у него. Я его уточняю, а он слушает такой «Ты понимаешь, мне же большая часть непонятно из того, что ты говоришь. То ли этого нет у нас уже, то ли некоторые слова поменяли значения». И вот я думаю, может и «еда из шкафа» это тоже не наш шкаф, а какой-то-нибудь другой шкаф?
Сева замолкает, а я не понимаю:
— Так можно ж спросить, чтоб он описал!
— Ну я спросил!
— И?
Он только отрицательно качает головой:
— Шкаф, как шкаф. Так всегда, типа, и было. А еда, кстати, как ромбики такие объёмные. Он мне нарисовал. Но ел он вообще только для интереса. Они всё только для интереса делают. Мы с ним там вообще кстати не ели всё это время – и не хотелось.
— А чем он вообще занимается? И эти его знакомые?
— Да ничем — устало выдыхает Сева. — ничем они не занимаются. Каждый своим. Они даже не знают, что значит чем-то заниматься как бы долго… Каждый живет свою жизнь, как ему одному интересно и не рассказывает другим, если они не спросят. Всё есть в этом «общем», живые, мертвые, прошлое с какого-то момента… всё можно узнать, но никто не спрашивает. Когда я попросил спросить, что они делают в тот момент, когда… Ну вот прям сейчас, короче, когда они вопрос услышат, или как там. Ну ему наотвечали типа «ем», «ищу», складываю, слушаю, дую на огонь и вот такое, какие-то простые дела…
— Дую на огонь? — не понял я.
— Ну ты моими вопросами прям. Просто дует на огонь. Интересно было этому человеку дуть он и дул. Сказал, что огонь колышется, понимаешь?
— Нет. — Честно признался я. — но хоть огонь у них есть.
— Во-во. Понимаешь. А книг нет, представь! Совсем. Он читать не умеет даже. Ну как так, скажи мне?
А я и не знаю, что сказать.
— Вот я и пришёл в дурку, заберите, говорю, меня, я с инопланетянами из будущего общаюсь.
— И чего? Отправили домой?
Он ухмыляется:
— Ну не сразу конечно, обследовали. И паническое расстройство предполагали и ещё невроз какой-то… я сначала запоминать пытался. А я же всё забыл на самом деле. Я же говорю: тут секунда, а там сколько времени прошло: я и он, свет ровный, как молоко, и ничего. Я вообще не думал, что сюда вернусь, даже хоть он и сказал. Тем более в тот момент когда… ну ты понял... ну и вдруг щёлк и снова. Я три дня помаялся, я как будто не умею ничё! Забыл, как… ну ты представь, там ни голода, ни пространства никакого. Я, спроси меня, даже не знаю, холодно ли там было. И вдруг бэмс, я у себя в каморке, февраль, ноги.. ну это… я сижу. Я — ну соображать, какой день, куда, в панике, слушай. Тут до меня доходит, что это может всё, я навсегда тут застрял! Представляешь! Жил всю жизнь, а тут вдруг огляделся на свою жизнь и такая тоска меня взяла, хоть волком…! Там вообще не жалел, даже, что непонятно куда попал, а тут такая давящая тоска… ну и я… собрал, короче, вещи и поехал, говорю, заберите меня, я с ума сошёл. 
— А они чего?
— Ну чего, приняли. Оставайтесь, разберёмся. Как они говорят «Не надо волноваться!»
Он смеётся, но как-то невесело.

— Потом меня мужик один вызвал нормальный, врач. Там же такое режимное, так особо не походишь, но он вызвал: «Ты — говорит, — зачем голову морочишь? Ты здоровый, на тебе пахать можно, я вижу. Ты в армии, служил, косить вроде незачем. В розыске не числишься… Чего тебе у нас надо, я, говорит, не понимаю».

Ну я махнул, забрал всё, ушёл. Чего мне правда? Я и так насмотрелся там у них. Там такие тоже… А я неопасный вроде. Ну ничего такого за собой не замечал. Не буйный. Ну всё. Ну и живу. Журналисты приезжают местные. Записывают. Уже несколько, я им подробно, сколько помню, рассказываю, газету, говорю, хоть бы перевезли. А то может вы привирали чего, почём я знаю, правильно? Ты вот тоже не привёз?
— Так я ж…— улыбаюсь.
— Да помню, я помню, эти…
— Наличники, ага. Слушай, а может…А можно я тоже напишу? Ну не в газету конечно, но в соцсетях…?
Я переживаю, что откажет, но Сева спокойно кивает поверх чашки:
— Ты кинь тока ссылку, а то может ты тоже чего наврешь... Мне кстати, знаешь, чего обидно? Вот прикинь, такой шанс выпал, ну из будущего человек, всё рассказал мне, по полочкам разжевал. А я это никак даже изменить не могу. Ну вот… Ой, не изменить, использовать! Использовать не могу. Вот он бы мне про, там, двигатель, или топливо будущего… или что-то ещё…
— Телепортатор! — подсказываю.
— Что? Ну или да. Или вот. Как, не знаю, погоду менять. А у него всё так далеко, что ничего никак даже… не подходит ничего… и как бы всё, получается, впустую, понимаешь?
— Ну как «впустую», пытаюсь протестовать я немного ещё придавленный его рассказом. Может же всё-таки описать всё подробно? Можно писателем стать, рассказать об этом мире…
— Да можно… — он как-то отрешенно смотрит на меня и сквозь меня, думая явно о чем-то своём. Сейчас он выглядит так, будто он сильно старше меня, хотя в начале нашего разговора, я был уверен, что ему лет тридцать пять…. — Всё можно… — растягиваясь слоги замедленно произносит он, словно возвращаясь в наш мир, — но зачем? Я, знаешь, я раньше увлекался фантастикой. Фэнтези. В тот мир, читаешь, туда хотелось попасть. А в такой? Я не знаю. Я бы не хотел, наверное. Слишком уж всё… как если бы… да хотя ладно.

Мы ещё посидели молча, потом что-то ещё про сумасшедший дом, про охранника он мне рассказывал, шутил. Мы пили чай и смотрели на бесцветно темнеющее небо. Он говорил, что здесь, если повезёт красивые закаты. Скинул ссылку с фоткой на ВК. Я задружил его. Быстро промотал ещё там: обычный аккаунт, 46 лет ему оказалось. Фотки с друзьями в основном, дом достраивают, лодку чинят, рыбалка, рыбалка, какие-то поздравления с днём службы ГСМ… Мы перекинулись тестовым сообщением, я оставил его непрочитанным, чтоб не потерять.

Я вспомнил о нем через шесть дней, когда вернулся.
Но либо он меня заблокировал, либо его… как бы то ни было... — пользователь не найден.
И гудки, гудки… и только вопросы вместо ответов…


**************
PS А на фотографиях — уральские наличиники. Невьянск, Быньги́ и Таволги́.
Обычно ставни — филёнчатые, то есть каждый ставень собран из крепкой рамки и вставленной в неё более тонкой филёнки: так ставень становится легче, дешевле и не «скручивается» от влаги и времени. Здесь же ставни цельно-деревянные, причём с имитацией реек-ламелей!